Оригинал
Лепта цивилизации
(О графологии).
Н. А. Башмакова.
Часто повторяется известная мысль, что идеи носятся по воздуху и их одновременно могут схватить несколько человек.
Если это правда, то как просто, как красиво объясняется факт внезапных истерических поворотов, массовых увлечений той или иной наукой, тем или иным течением мысли.
Крестовые походы, увлечение античностью в века Возрождения, романтизм, революционные движения, (я чуть не сказала «поветрия»), почему все эти явления распространяются каждое в свое время с властной силой эпидемии. Именно слово «поветрие» приходит невольно на ум, и задаешь себе вопрос, нет ли особой «бациллы романтизма» или «вибриона революции», овладевающего не телами, а умами?
Нет, все объясняется гораздо лучше картинной метафорой «идеи носятся по воздуху». И в наше время земля попала, вероятно, в полосу оккультных идей: как падающие звезды летом начинают чертить по небу огненные дуги своих путей, а потом ближе к осени загораются все чаще и чаще, так и человечество теперь схватывает все сильнее, разжигает все ярче те искры небесного мира, те звезды неведомых тайн, которые начали кружиться над нашими умами и слетели в атмосферу нашей земли, как посланницы другого, забытого, но чарующего мира.
Много веков, даже тысячелетий тому назад человечество уже прошло через ту полосу «падающих звезд», оставалось в ней гораздо дольше, зашло гораздо глубже, чем теперь; я говорю о тех временах, которых остались безмолвными свидетелями вековые камни пирамид и недвижный сфинкс, глядящий в бездну между звездного пространства. Но время прошло, идеи улетели, человечество забыло…
Где-то то, на священных горах, ближе к небу и дальше от земли, несколько людей еще помнило и хранило вековую традицию, но молодая Европа, деятельная, практичная, жизнерадостная смотрела с презрением на тихое созерцание старца Востока, и ей не приходило в голову, что под его молчаливой улыбкой кроется великая тайна. Изредка избранные люди чувствовали странное влечение туда; у кого-то вырвалась восклицание: «ex Oriente lux!» Пико делла Мирандола среди опьянения жизни, среди веселого хора, где Овидий и Аристофан подавали руку италианским кондотьерам, Пико-делло-Мирандола задумчиво остановился и вперил пытливые взоры в то далекое сияние, которое вырывалось из тайников востока. Современники его влюблялись в жизнерадостность античного мира, он же робко постучался в двери его храмов, но храмы опустели, жрецы разбежались. Быть может, изредка душа древнего посвященного возвращалась на землю, ее не понимали, и она оставалась одинокой!..
Что же в наше время сделалось с человечеством, отчего же в наше время все взоры обращаются к востоку, у всех в тайниках сердца встает мысль: «там — истина; там — свет!» Или снова земля попала в ту полосу, когда искание мировой гармонии стало преобладающей идеей в сонме звезд, падающих из поту-стороннего мира?
Являемся ли мы, вернее, являются ли западно-европейцы (ведь нас, русских, давно уже отнесли к мистическим, созерцательным народам востока) профанами и чужими людьми в святынях мистической мысли? Принесли они с собой что-нибудь в древнюю сокровищницу мира или берут, да берут из нее драгоценности духа, не внося ничего взамен?
Нет, Европейская мысль, мысль цивилизованного человека внесла туда нечто такое, что было еще чуждо древности и едва намечалось ею в зачаточной форме, нечто присущее именно той цивилизации, которая так забивает Дух, так отрицает его, а именно — графологию.
В самом деле, могла ли развиваться графология в той стране, где вся наука высекалась на граните стен или доверялась скрижалям человеческой памяти? Могла ли индивидуальность проявляться в почерке, когда писать еще не умели? Очевидно, графология — плод новейшего времени и в иерархии оккультных наук она является самой молодой. Природа вместе с первым человеком отчеканила подпись свою на его ладонях, и сам того, часто не подозревая, каждый человек научился носить с собой обличительные подписи; читать их люди научились в незапамятные времена; но понадобилось много тысячелетий, чтобы человек научился подписываться сам; теперь же, когда плодом цивилизации — графология, начинает предъявлять права свои на жизнь, ее собственная мать отрицает свое детище и отбрасывает ее с кличкой самозванки, шутницы, недостойной стать в ряды полноправных наук.
Конечно, нельзя на войне, чтобы армия двигалась наугад, не зная, где неприятель; для этого нужны разведчики, легко передвигающиеся, быстрые, чутьем угадывающие тропинки среди неизвестного леса, где заблудилась бы армия. Погибнет их много, и имена их забудутся; все равно, дорога найдена, армия прошла. Пусть так: мы люди чутья, мы разведчики, мы бросились в рассыпную по неизвестной местности и прокладываем путь другому, победоносному богатырю — науке. Она закрепит наше дело, она признает своей сестрою еще одну из многих граней лучистого, тысячегранного алмаза оккультной мысли — графологию.
Постараемся теперь дать несколько общих графологических указаний на основании наиболее характерных примеров.
Подробно вдаваться в это, мы не хотим и отсылаем читателя, желающего заняться графологией к книгам Моргенштерна, Ломброзо, Крепье-Жамен и т. д.
Масса примеров, даваемых лучше всякой теории, показывает, как надо искать путь в этом направлении.
Мы пока ограничимся общей схемой рассуждений.
Раньше всего постараемся схватить общий характер почерка, подобно тому, как художник сперва намечает главные черты, а затем постепенно переходит к подробностям от более крупных к более мелким; пусть это будет и нашим руководящим принципом. Общий характер почерка определяется направлением строки, высотою и наклоном букв, нажимами. Подробности нам дадут отдельные буквы, росчерки, точки, даже чернильные пятна.
В почерке № 1 раньше всего следует обратить внимание на прямое направление строк и ровные нажимы при некоторой торопливости и общем движении вперед всех отдельных частей.
Торопливость, сдерживаемая энергией (ровные нажимы) дает деятельного человека, умеющего управлять своими силами. Прямое направление строк говорит нам о спокойствии, но, всматриваясь, мы замечаем, что некоторые буквы как бы оторваны или вырваны из общего течения и смотрят в разные стороны. Это признак неровности; отсюда вывод: прямые строки при сильной неровности указывают на большее самообладание, дающее внешнее спокойствие, несмотря на внутренний разлад. На основании тех же признаков (энергия, деятельность, стремление вперед) мы можем идти дальше и сказать, что этот человек способен пробить себе дорогу, способен направить свои силы на данную цель и упорно бороться за нее, делать всякие усилия для достижения ее.
Рядом с этим почерком, вот другой, в котором мы находим тоже черты деятельности, сосредоточенной энергии и стремлений, но в гораздо более мягкой форме, на что указывают отдельные признаки вроде большого крючка прописного И и неровное расстояние между словами (рука как будто сделала энергичный, развязный жест, но тотчас испугалась его и следующее слово не решилась написать с той же свободой движения).
Почерк № 2 еще немного колеблется, он не вполне нашел себя, он даже может поддаться чужому влиянию; это мы видим не в общем строении, а в отдельном, прописном Б; эта буква с игриво поднятым титлом как будто ждет еще окончательного отпечатка его воли. Вместе с тем, в очертаниях некоторых других, напр., в характерном загибе назад штриха над й есть стремление к красоте и к эстетизму в большей мере чем в № 1. Совершенно ошибочно было бы думать, что об эстетизме говорит красивый почерк; иногда таковой бывает холодным и бессодержательным, а некрасивый, страстный почерк, как у Лермонтова, например, полон характерного стремления к красоте и к изяществу.
Переходя теперь к отдельным буквам этих почерков, обратим внимание на разницу в том и в другом, на буквы «о» и «а». И там и тут эти буквы закрыты, знак скрытности, но в № 1-ом все «о» с петелькой на верху, и «а» в некоторых случаях написаны, как буква «е» с палочкой рядом, значит, № 1-ый выработал в себе скрытность, тогда как № 2-ой, у которого эти буквы совсем закрыты, по природе необщителен. Вспоминая все сказанное выше о самообладании № 1-ого, мы можем заключить, что это характер человека, много работавшего над собой и сильно изменившего свои природные данные.
Вдаваясь глубже в анализ, его можно определить, что заставило его работать над собой, были ли это внешние события или внутренние импульсы, но эти стороны анализа, как более детальные, мы оставим и обратимся к другому характерному типу почерка, мелкому, отрывистому, где все буквы стоят порознь и написаны тонкими штрихами, точно самым кончиком пера. Это почерк научный (см. № 3 и 4).
Анализировать мы их не будем и только отметим точность и сухость № 3-его в сравнении с изящными штрихами, со сдержанным порывом, который проскальзывает в 4-ом. В одном знание, преклонение перед опытом; в другом воображение, чуткость, но оба — люди науки и мысли.
Пусть читатель постарается сам вдуматься в эти два столь различные типы ученых; мы для облегчения скажем только, что один естествоиспытатель, а другой выдающийся поэт-мыслитель, подчиняющий полет воображения строгим и верным рамкам научной критики.
Примеров давать мы больше не будем и ограничимся несколькими общими указаниями. О наклоне почерка мы еще ничего не говорили, но здесь опять лучше всего взять две крайности. Чрезвычайно наклоненный вправо (вперед) почерк указывает на чувствительность: в соединении с нервными штрихами, рассмотренными выше, он увеличивает их значение, изобличает крайне впечатлительных и нервных людей; такой почерк часто бывает у актрис, базирующих свой талант на силе чувства, иногда у мечтательных и сентиментальных барышень. Если притом почерк неразборчив, можно сказать, что у его обладателя лживый или склонный к интригам характер.
Обращенный влево (назад) почерк бывает у людей очень скрытных или умеющих маскировать свое настоящее «я» до неузнаваемости. Если тот же почерк не обнаруживает никаких особенно глубоких или сильных сторон душевной жизни, то можно смело предположить, что обладатель его просто позер.
Заходить дальше в эту область мы не будем: не будем также касаться признаков отдельных букв: все, что можно сказать по этому поводу, мы сделаем, потому что общий характер почерка находит свое оправдание только в наблюдениях. Можно утверждать, что такому-то штриху соответствует также и душевное движение, но «очень» на это ответа нет.
В заключение повторим то, что было сказано вначале: мы считаем себя только разведчиками в неизвестной местности, мы не боимся ошибок и заблуждений, т. е. твердо верим, что в конце концов из них блеснет таки истина и озарит наш путь, и при свете ее исследуемая местность предстанет пред нами еще обширнее, еще привлекательнее, чем мы думали, бродя во тьме.
Н. Башмакова.
Оригинал
Лепта цивилизаціи
(О графологіи).
Н. А. Башмакова.
Часто повторяется извѣстная мысль, что идеи носятся по воздуху и ихъ одновременно могутъ схватить нѣсколько человѣкъ.
Если это правда, то какъ просто, какъ красиво объясняется фактъ внезапныхъ истерическихъ поворотовъ, массовыхъ увлеченій той или иной наукой, тѣмъ или инымъ теченіемъ мысли.
Крестовые походы, увлеченіе античностью въ вѣка Возрожденія, романтизмъ, революціонныя движенія, (я чуть не сказала «повѣтрія»), почему всѣ эти явленія распространяются каждое въ свое время съ властной силой эпидеміи. Именно слово «повѣтріе» приходитъ невольно на умъ, и задаешь себѣ вопросъ, нѣтъ ли особой «бациллы романтизма» или «вибріона революціи», овладѣвающаго не тѣлами, а умами?
Нѣтъ, все объясняется гораздо лучше картинной метафорой «идеи носятся по воздуху». И въ наше время земля попала, вѣроятно, въ полосу оккультныхъ идей: какъ падающія звѣзды лѣтомъ начинаютъ чертить по небу огненныя дуги своихъ путей, а потомъ ближе къ осени загораются все чаще и чаще, такъ и человѣчество теперь схватываетъ все сильнѣе, разжигаетъ все ярче тѣ искры небеснаго міра, тѣ звѣзды невѣдомыхъ тайнъ, которыя начали кружиться надъ нашими умами и слетѣли въ атмосферу нашей земли, какъ посланницы другого, забытаго, но чарующаго міра.
Много вѣковъ, даже тысячелѣтій тому назадъ человѣчество уже прошло черезъ ту полосу «падающихъ звѣздъ», оставалось въ ней гораздо дольше, зашло гораздо глубже, чѣмъ теперь; я говорю о тѣхъ временахъ, которыхъ остались безмолвными свидѣтелями вѣковые камни пирамидъ и недвижный сфинксъ, глядящій въ бездну между звѣзднаго пространства. Но время прошло, идеи улетѣли, человѣчество забыло…
Гдѣ-то то, на священныхъ горахъ, ближе къ небу и дальше отъ земли, нѣсколько людей еще помнило и хранило вѣковую традицію, но молодая Европа, дѣятельная, практичная, жизнерадостная смотрѣла съ пренебреженіемъ на тихое созерцанье старца Востока, и ей не приходило въ голову, что подъ его молчаливой улыбкой кроется великая тайна. Изрѣдка избранные люди чувствовали странное влеченіе туда; у кого-то вырвалась восклицаніе: «ex Oriente lux!» Пико делла Мирандола среди опьяненія жизни, среди веселаго хора, гдѣ Овидій и Аристофанъ подавали руку италіянскимъ кондотьерамъ, Пико-делло-Мирандола задумчиво остановился и вперилъ пытливые взоры въ то далекое сіяніе, которое вырывалось изъ тайниковъ востока. Современники его влюблялись въ жизнерадостность античнаго міра, онъ же робко постучался въ двери его храмовъ, но храмы опустѣли, жрецы разбѣжались. Быть можетъ, изрѣдка душа древняго посвященнаго возвращалась на землю, ее не понимали, и она оставалась одинокой!..
Что же въ наше время сдѣлалось съ человѣчествомъ, отчего же въ наше время всѣ взоры обращаются къ востоку, у всѣхъ въ тайникахъ сердца встаетъ мысль: «тамъ — истина; тамъ — свѣтъ!» Или снова земля попала въ ту полосу, когда исканіе міровой гармоніи стало преобладающей идеей въ сонмѣ звѣздъ, падающихъ изъ поту-сторонняго міра?
Являемся ли мы, вѣрнѣе, являются ли западно-европейцы (вѣдь насъ, русскихъ, давно уже отнесли къ мистическимъ, созерцательнымъ народамъ востока) профанами и чужими людьми въ святыняхъ мистической мысли? Принесли они съ собой что-нибудь въ древнюю сокровищницу міра или берутъ, да берутъ изъ нее драгоцѣнности духа, не внося ничего взамѣнъ?
Нѣтъ, Европейская мысль, мысль цивилизованнаго человѣка внесла туда нѣчто такое, что было еще чуждо древности и едва намѣчалось ею въ зачаточной формѣ, нѣчто присущее именно той цивилизаціи, которая такъ забиваетъ Духъ, такъ отрицаетъ его, а именно — графологію.
Въ самомъ дѣлѣ, могла ли развиваться графологія въ той странѣ, гдѣ вся наука высекалась на гранитѣ стѣнъ или довѣрялась скрижалямъ человѣческой памяти? Могла ли индивидуальность проявляться въ почеркѣ, когда писать еще не умѣли? Очевидно, графологія — плодъ новѣйшаго времени и въ іерархіи оккультныхъ наукъ она является самой молодой. Природа вмѣстѣ съ первымъ человѣкомъ отчеканила подпись свою на его ладоняхъ, и самъ того, часто не подозрѣвая, каждый человѣкъ научился носить съ собой обличительныя подписи; читать ихъ люди научились въ незапамятныя времена; но понадобилось много тысячелѣтій, чтобы человѣкъ научился подписываться самъ; теперь же, когда плодомъ цивилизаціи — графологія, начинаетъ предъявлять права свои на жизнь, ее собственная мать отрицаетъ свое дѣтище и отбрасываетъ ее съ кличкой самозванки, шутницы, недостойной стать въ ряды полноправныхъ наукъ.
Конечно, нельзя на войнѣ, чтобы армія двигалась наугадъ, не зная, гдѣ непріятель; для этого нужны развѣдчики, легко передвигающіеся, быстрые, чутьемъ угадывающіе тропинки среди неизвѣстнаго лѣса, гдѣ заблудилась бы армія. Погибнетъ ихъ много, и имена ихъ забудутся; все равно, дорога найдена, армія прошла. Пусть такъ: мы люди чутья, мы развѣдчики, мы бросились въ разсыпную по неизвѣстной мѣстности и прокладываемъ путь другому, побѣдоносному богатырю — наукѣ. Она закрепитъ наше дѣло, она признаетъ своей сестрою еще одну изъ многихъ граней лучистаго, тысячеграннаго алмаза оккультной мысли — графологію.
Постараемся теперь дать нѣсколько общихъ графологическихъ указаній на основаніи наиболѣе характерныхъ примѣровъ.
Подробно вдаваться въ это, мы не хотимъ и отсылаемъ читателя, желающаго заняться графологіей къ книгамъ Моргенштерна, Ломброзо, Крепье-Жаменъ и т. д.
Масса примѣровъ, даваемыхъ лучше всякой теоріи, показываетъ, какъ надо искать путь въ этомъ направленіи.
Мы пока ограничимся общей схемой разсужденій.
Раньше всего постараемся схватить общій характеръ почерка, подобно тому, какъ художникъ сперва намѣчаетъ главныя черты, а затѣмъ постепенно переходитъ къ подробностямъ отъ болѣе крупныхъ къ болѣе мелкимъ; пусть это будетъ и нашимъ руководящимъ принципомъ. Общій характеръ почерка опредѣляется направленіемъ строки, высотою и наклономъ буквъ, нажимами. Подробности намъ дадутъ отдѣльныя буквы, росчерки, точки, даже чернильныя пятна.
Въ почеркѣ № 1 раньше всего слѣдуетъ обратить вниманіе на прямое направленіе строкъ и ровные нажимы при нѣкоторой торопливости и общемъ движеніи впередъ всѣхъ отдѣльныхъ частей.
Торопливость, сдерживаемая энергіей (ровные нажимы) даетъ дѣятельнаго человѣка, умѣющаго управлять своими силами. Прямое направленіе строкъ говоритъ намъ о спокойствіи, но, всматриваясь, мы замѣчаемъ, что нѣкоторыя буквы какъ бы оторваны или вырваны изъ общаго теченія и смотрятъ въ разныя стороны. Это признакъ неровности; отсюда выводъ: прямыя строки при сильной неровности указываютъ на большее самообладаніе, дающее внѣшнее спокойствіе, несмотря на внутренній разладъ. На основаніи тѣхъ же признаковъ (энергія, дѣятельность, стремленіе впередъ) мы можемъ идти дальше и сказать, что этотъ человѣкъ способенъ пробить себѣ дорогу, способенъ направить свои силы на данную цѣль и упорно бороться за нее, дѣлать всякія усилія для достиженія ея.
Рядомъ съ этимъ почеркомъ, вотъ другой, въ которомъ мы находимъ тоже черты дѣятельности, сосредоточенной энергіи и стремленій, но въ гораздо болѣе мягкой формѣ, на что указываютъ отдѣльные признаки вродѣ большого крючка прописного И и неровное разстояніе между словами (рука какъ-будто сдѣлала энергичный, развязный жестъ, но тотчасъ испугалась его и слѣдующее слово не рѣшилась написать съ той же свободой движенія).
Почеркъ № 2 еще немного колеблется, онъ не вполнѣ нашелъ себя, онъ даже можетъ поддаться чужому вліянію; это мы видимъ не въ общемъ строеніи, а въ отдѣльномъ, прописномъ Б; эта буква съ игриво поднятымъ титломъ какъ-будто ждетъ еще окончательнаго отпечатка его воли. Вмѣстѣ съ тѣмъ, въ очертаніяхъ нѣкоторыхъ другихъ, напр., въ характерномъ загибѣ назадъ штриха надъ й есть стремленіе къ красотѣ и къ эстетизму въ большей мѣрѣ чѣмъ въ № 1. Совершенно ошибочно было бы думать, что объ эстетизмѣ говоритъ красивый почеркъ; иногда таковой бываетъ холоднымъ и безсодержательнымъ, а некрасивый, страстный почеркъ, какъ у Лермонтова, напримѣръ, полонъ характернаго стремленія къ красотѣ и къ изяществу.
Переходя теперь къ отдѣльнымъ буквамъ этихъ почерковъ, обратимъ вниманіе на разницу въ томъ и въ другомъ, на буквы «о» и «а». И тамъ и тутъ эти буквы закрыты, знакъ скрытности, но въ № 1-омъ всѣ «о» съ петелькой на верху, и «а» въ нѣкоторыхъ случаяхъ написаны, какъ буква «е» съ палочкой рядомъ, значитъ, № 1-ый выработалъ въ себѣ скрытность, тогда какъ № 2-ой, у котораго эти буквы совсѣмъ закрыты, по природѣ необщителенъ. Вспоминая все сказанное выше о самообладаніи № 1-ого, мы можемъ заключить, что это характеръ человѣка, много работавшаго надъ собой и сильно измѣнившаго свои природныя данныя.
Вдаваясь глубже въ анализъ, его можно опредѣлить, что заставило его работать надъ собой, были ли это внѣшнія событія или внутренніе импульсы, но эти стороны анализа, какъ болѣе детальныя, мы оставимъ и обратимся къ другому характерному типу почерка, мелкому, отрывистому, гдѣ всѣ буквы стоятъ порознь и написаны тонкими штрихами, точно самымъ кончикомъ пера. Это почеркъ научный (см. № 3 и 4).
Анализировать мы ихъ не будемъ и только отмѣтимъ точность и сухость № 3-ьяго въ сравненіи съ изящными штрихами, со сдержаннымъ порывомъ, который проскальзываетъ въ 4-омъ. Въ одномъ знаніе, преклоненіе передъ опытомъ; въ другомъ воображеніе, чуткость, но оба — люди науки и мысли.
Пусть читатель постарается самъ вдуматься въ эти два столь различные типы ученыхъ; мы для облегченія скажемъ только, что одинъ естествоиспытатель, а другой выдающійся поэтъ-мыслитель, подчиняющій полетъ воображенія строгимъ и вѣрнымъ рамкамъ научной критики.
Примѣровъ давать мы больше не будемъ и ограничимся нѣсколькими общими указаніями. О наклонѣ почерка мы еще ничего не говорили, но здѣсь опять лучше всего взять двѣ крайности. Чрезвычайно наклоненный вправо (впередъ) почеркъ указываетъ на чувствительность: въ соединеніи съ нервными штрихами, разсмотрѣнными выше, онъ увеличиваетъ ихъ значеніе, изобличаетъ крайне впечатлительныхъ и нервныхъ людей; такой почеркъ часто бываетъ у актрисъ, базирующихъ свой талантъ на силѣ чувства, иногда у мечтательныхъ и сантиментальныхъ барышень. Если притомъ почеркъ неразборчивъ, можно сказать, что у его обладателя лживый или склонный къ интригамъ характеръ.
Обращенный влѣво (назадъ) почеркъ бываетъ у людей очень скрытныхъ или умѣющихъ маскировать свое настоящее «я» до неузнаваемости. Если тотъ же почеркъ не обнаруживаетъ никакихъ особенно глубокихъ или сильныхъ сторонъ душевной жизни, то можно смѣло предположить, что обладатель его просто позеръ.
Заходить дальше въ эту область мы не будемъ: не будемъ также касаться признаковъ отдѣльныхъ буквъ: все, что можно сказать по этому поводу, мы сдѣлаемъ, потому что общій характеръ почерка находитъ свое оправданіе только въ наблюденіяхъ. Можно утверждать, что такому-то штриху соотвѣтствуетъ также и душевное движеніе, но «очень» на это отвѣта нѣтъ.
Въ заключеніе повторимъ то, что было сказано вначалѣ: мы считаемъ себя только развѣдчиками въ неизвѣстной мѣстности, мы не боимся ошибокъ и заблужденій, т. е. твердо вѣримъ, что въ концѣ концовъ изъ нихъ блеснетъ таки истина и озаритъ нашъ путь, и при свѣтѣ ея изслѣдуемая мѣстность предстанетъ предъ нами еще обширнѣе, еще привлекательнѣе, чѣмъ мы думали, бродя во тьмѣ.
Н. Башмакова.