Сказка волн
С. I.
Посвящается 3. Ю. Бюлль.
Уже стемнело, и солнце зашло, но багровая заря ночной почты пылает на горизонте. Я сижу на балконе, у матери, с пером в руках, и думаю: почему здесь так прекрасно, но в то же время так грустно; почему золотисто-красные струи моря так меланхолично, задумчиво-медленно, набегают на берег и шепчут что-то невнятно и таинственно? Мне кажется снова, что эти северные волны говорят какую-то старую, печальную сказку, забытую в веках, сказку любви моей: — «Ее нет и не будет здесь, но мы принесли тебе о ней весть: она стоит на берегу этого же моря, около древнего города Риги и смотрит в даль… Но она тебя не любит и забыла давно. Как тогда, глаза ее печально улыбаются и светятся зеленым аквамарином наших струй; как тогда, две золотистые косы спадают с ее плеч и развеваются этим же ветром. Вдыхай его, ты узнаешь аромат ее благоуханного тела, но она тебя не любит и забыла давно. Как тогда, солнце садится и ласкает нас и далекие верхушки деревьев последними лучами, а из-за темного леса несется грустный перезвон старых колоколов. Наши сестры — волны играют у ее ног алмазными брызгами, а ветер целует ее в алые уста, развевая пряди кудрей. Она думает и молчит, но мы не знаем ее мыслей; глаза ее полуопущены, а руки сложены на коленях; она смотрит в широкий кругозор открытого моря… Но тебя она не любит и забыла давно… А мы знаем тебя и знаем ее; ты любил ее уже когда-то в веках, когда еще дикие норманы грабили берега, а в непроходимых лесах водились злые туры. Повелитель Альберт, которому ты служил, пересек на крутогрудых кораблях наше непокорное море, и прибрежные жители Германии завидели на седьмой день страшное оружие норманов; они сожгли деревни и родные нивы, а сами заперлись в башнях черной крепости, чтобы ничто не досталось врагу. Но смелый Альберт высадился на берег и взял штурмом город. Богатая добыча досталась норманам: золото, серебро и пленные девушки. Ты, храбрый Ллерих, начальник первого корабля, получил драгоценные камни, награбленные в темных храмах, дорогие материи, золото и серебро. Но не взял ты ничего, а пошел к Альберту и сказал: — Повелитель седых морей и грозных бурь! Мне не надо самоцветных камней: их довольно на дне океана, не надо шитых жемчугом тканей и сверкающих алмазов, как и красного золота. Довольно всего у меня, и славен я богатством; позволь мне лучше взять из пленных одну девушку, станом гибкую, как шотландский тростник, с глазами голубыми, как бирюзовое море, и кудрями, как лучи живительного солнца. Она заменит мне блеск камней, переливы дорогой парчи, и сверкание металла. — Хорошо, сказал повелитель и усмехнулся: тогда это была награда солдату. И ты взял и увез ее. Но дикая и боязливая, как лань, скучала и томилась. — «Ты убил моего отца, а братьев продал в рабство», говорила она. «Ты сжег родной город и разорил мою страну, я не люблю тебя, жестокий Ллерих!» Но ты любил ее, и хотя со всеми был суров и непреклонен, но с ней всегда был нежен и ласкал ее. Мы знаем, шептали волны, тогда, вдруг, она полюбила тебя и покорилась твоей железной воле. Но чувство тоски по родным берегам, покинутым в туманной дымке утреннего солнца, не оставляло ее, и она скучала в длинных набегах. Это чувство минутами разрасталось в страсть, и тогда она ненавидела тебя и все окружающее. И вот долго мучилась она, скитаясь, как ты, морской волк, по пустынным морям, и ее все больше и больше тянуло на берег, в леса и поля, где жило мирно ее племя. Она говорила тебе: — «О! уйдем ко мне на родину, я тоскую, я мучаюсь. О, уйдем же! Я не могу больше жить так. Там же, на востоке, мы будем, может быть, счастливее. Я отдам тебе свою любовь! О! уйдем же!» Но тебя с товарищами соединяла страшная клятва, которую ты произнес когда-то давно перед восходящим солнцем, и ты не мог. Ты не пожертвовал собою для нее. Ты говорил ей ласково: — «Мы останемся на нашем корабле; неужели тебе не весело? Смотри, как свежий ветер надувает белый парус, смотри, как блестят медные шлемы и оружие на солнце и как плывут облака по голубому небу! Я научу тебя песням скальдов, научу понимать говор волны и шелест ветра; ты будешь знать непреклонное, суровое море, признаки бури и урагана, подводные скалы и мели и темные опасные водовороты, и тебе будет весело; останемся здесь». Но она не осталась… В бурную ночь, когда корабль твой качали мы, и ветер рыдал и рвал паруса, ей так стало тоскливо, так скучно, что она бросилась на колени и стала молиться: «О, Великие, Всемогущие Боги!» звала она. «Сжальтесь надо мною и услышьте мольбы мои. Я не знаю древних заклинаний судеб, и таинственные знаки рук не знакомы мне, но сердце и душа моя зовут Вас и стремятся к Вам. Я одинокая на этом свете, скитаюсь по морям, и нет у меня родины, как у шумящего ветра. Нет у меня близкого человека: отца убили норманы, мать умерла в плену; любимый же Алерих не понимает моих страданий, и сердце его суровое, как стихии, не сожмется ко мне жалостью. О, Великие, Всемогущие Боги, возьмите и унесите меня на сожженные берега моей родины или потопите тело мое в пучине этого моря. Жизнь моя разбита, и нет у меня счастья, как нет звезд в эту страшную ночь»… Так молилась она, так плакала, но бушующий ураган заглушал ее; он злобно рыдал, рвал паруса и скрипел канатами. Долго без движения лежала она и ждала чего-то, но по-прежнему стонал ветер и тоскливо свистел в реях. Уже забрезжил мутный свет зари сквозь черное небо, когда в исступлении она бросилась в море и утонула. Мы приняли ее нежное тело в свои холодные объятия; мы обнажили ее белую грудь, разметали золотистые кудри и схоронили на дне океана: там, в холодной пучине, лежит она под скалой, поросшей кораллами. А душа ее поднялась в горние страны. Ты горевал по ней, искал, стремился к ней и немногим пережил ее. В набеге погиб ты от удара храброго испанца. Душа твоя понеслась над пенистым морем, а седой морской дух норманов, старый и вечный как мир, сказал тебе: «Ты любил ее так сильно и свято, что новые перерождения не сотрут в тебе страсть к ней, и ты будешь искать ее и в поисках находить ее в других жизнях, но она до тех пор не полюбит тебя и не будет принадлежать тебе душой, пока ты не познаешь страдания. Ищи же ее; я дал тебе признак ее существа, хотя ты и сам будешь чувствовать ее. В следующую жизнь облик ее останется почти неизменным, но глаза станут зелеными, как это море; она будет смертной. Ищи же ее», сказал дух и пронесся дальше. — «Ты нашел ее», шептали тихо волны, «но она тебя не любит и забыла давно: ты не знаешь, что значит страдать».
Оригинал
Сказка волнъ
С. I.
Посвящается 3. Ю. Бюллъ.
Уже стемнѣло, и солнце зашло, но багровая заря ночной почты пылаетъ на горизонтѣ. Я сижу на балконѣ, у матери, съ перомъ въ рукахъ, и думаю: почему здѣсь такъ прекрасно, но въ то же время такъ грустно; почему золотисто-красныя струи моря такъ меланхолично, задумчиво-медленно, набѣгаютъ на берегъ и шепчутъ что-то невнятно и таинственно? Мнѣ кажется снова, что эти сѣверныя волны говорятъ какую-то старую, печальную сказку, забытую въ вѣкахъ, сказку любви моей: — «Ея нѣтъ и не будетъ здѣсь, но мы принесли тебѣ о ней вѣсть: она стоитъ на берегу этого же моря, около древняго города Риги и смотритъ въ даль… Но она тебя не любитъ и забыла давно. Какъ тогда, глаза ея печально улыбаются и свѣтятся зеленымъ аквамариномъ нашихъ струй; какъ тогда, двѣ золотистыя косы спадаютъ съ ея плечъ и развѣваются этимъ же вѣтромъ. Вдыхай его, ты узнаешь аромать ея благоуханнаго тѣла, но она тебя не любитъ и забыла давно. Какъ тогда, солнце садится и ласкаетъ насъ и далекія верхушки деревьевъ послѣдними лучами, а изъ-за темнаго лѣса несется грустный перезвонъ старыхъ колоколовъ. Наши сестры — волны играютъ у ея ногъ алмазными брызгами, а вѣтеръ цѣлуетъ ее въ алыя уста, развѣвая пряди кудрей. Она думаетъ и молчитъ, но мы не знаемъ ея мыслей; глаза ея полуопущены, а руки сложены на колѣняхъ; она смотритъ въ широкій кругозоръ открытаго моря… Но тебя она не любитъ и забыла давно… А мы знаемъ тебя и знаемъ ее; ты любилъ ее уже когда-то въ вѣкахъ, когда еще дикіе норманы грабили берега, а въ непроходимыхъ лѣсахъ водились злые туры. Повелитель Альбертъ, которому ты служилъ, пересѣкъ на крутогрудыхъ корабляхъ наше непокорное море, и прибрежные жители Германіи завидѣли на седьмой день страшное оружіе нормановъ; они сожгли деревни и родныя нивы, а сами заперлись въ башняхъ черной крѣпости, чтобы ничто не досталось врагу. Но смѣлый Альбертъ высадился на берегъ и взялъ штурмомъ городъ. Богатая добыча досталась норманамъ: золото, серебро и плѣнныя дѣвушки. Ты, храбрый Ллерихъ, начальникъ перваго корабля, получилъ драгоцѣнные камни, награбленные въ темныхъ храмахъ, дорогія матеріи, золото и серебро. Но не взялъ ты ничего, а пошелъ къ Альберту и сказалъ: — Повелитель сѣдыхъ морей и грозныхъ бурь! Мнѣ не надо самоцвѣтныхъ камней: ихъ довольно на днѣ океана, не надо шитыхъ жемчугомъ тканей и сверкающихъ алмазовъ, какъ и краснаго золота. Довольно всего у меня, и славенъ я богатствомъ; позволь мнѣ лучше взять изъ плѣнныхъ одну дѣвушку, станомъ гибкую, какъ шотландскій тростникъ, съ глазами голубыми, какъ бирюзовое море, и кудрями, какъ лучи живительнаго солнца. Она замѣнитъ мнѣ блескъ камней, переливы дорогой парчи, и сверканіе металла. — Хорошо, сказалъ повелитель и усмѣхнулся: тогда это была награда солдату. И ты взялъ и увезъ ее. Но дикая и боязливая, какъ лань, скучала и томилась. — «Ты убилъ моего отца, а братьевъ продалъ въ рабство», говорила она. «Ты сжегъ родной городъ и разорилъ мою страну, я не люблю тебя, жестокій Ллерихъ!» Но ты любилъ ее, и хотя со всѣми былъ суровъ и непреклоненъ, но съ ней всегда былъ нѣженъ и ласкалъ ее. Мы знаемъ, шептали волны, тогда, вдругъ, она полюбила тебя и покорилась твоей желѣзной волѣ. Но чувство тоски по роднымъ берегамъ, покинутымъ въ туманной дымкѣ утренняго солнца, не оставляло ее, и она скучала въ длинныхъ набѣгахъ. Это чувство минутами разрасталось въ страсть, и тогда она ненавидѣла тебя и все окружающее. И вотъ долго мучилась она, скитаясь, какъ ты, морской волкъ, по пустыннымъ морямъ, и ее все больше и больше тянуло на берегъ, въ лѣса и поля, гдѣ жило мирно ея племя. Она говорила тебѣ: — «О! уйдемъ ко мнѣ на родину, я тоскую, я мучаюсь. О, уйдемъ же! Я не могу больше жить такъ. Тамъ же, на востокѣ, мы будемъ, можетъ быть, счастливѣе. Я отдамъ тебѣ свою любовь! О! уйдемъ же!» Но тебя съ товарищами соединяла страшная клятва, которую ты произнесъ когда-то давно передъ восходящимъ солнцемъ, и ты не могъ. Ты не пожертвовалъ собою для нея. Ты говорилъ ей ласково: — «Мы останемся на нашемъ кораблѣ; неужели тебѣ не весело? Смотри, какъ свѣжій вѣтеръ надуваетъ бѣлый парусъ, смотри, какъ блестятъ мѣдные шлемы и оружіе на солнцѣ и какъ плывутъ облака по голубому небу! Я научу тебя пѣснямъ скальдовъ, научу понимать говоръ волны и шелестъ вѣтра; ты будешь знать непреклонное, суровое море, признаки бури и урагана, подводныя скалы и мели и темные опасные водовороты, и тебѣ будетъ весело; останемся здѣсь». Но она не осталась… Въ бурную ночь, когда корабль твой качали мы, и вѣтеръ рыдалъ и рвалъ паруса, ей такъ стало тоскливо, такъ скучно, что она бросилась на колѣни и стала молиться: «О, Великіе, Всемогущіе Боги!» звала она. «Сжальтесь надо мною и услышьте мольбы мои. Я не знаю древнихъ заклинаній судебъ, и таинственные знаки рукъ не знакомы мнѣ, но сердце и душа моя зовутъ Васъ и стремятся къ Вамъ. Я одинокая на этомъ свѣтѣ, скитаюсь по морямъ, и нѣтъ у меня родины, какъ у шумящаго вѣтра. Нѣтъ у меня близкаго человѣка: отца убили норманы, мать умерла въ плѣну; любимый же Алерихъ не понимаетъ моихъ страданій, и сердце его суровое, какъ стихіи, не сожмется ко мнѣ жалостью. О, Великіе, Всемогущіе Боги, возьмите и унесите меня на сожженные берега моей родины или потопите тѣло мое въ пучинѣ этого моря. Жизнь моя разбита, и нѣтъ у меня счастья, какъ нѣтъ звѣздъ въ эту страшную ночь»… Такъ молилась она, такъ плакала, но бушующій ураганъ заглушалъ ее; онъ злобно рыдалъ, рвалъ паруса и скрипѣлъ канатами. Долго безъ движенія лежала она и ждала чего-то, но по-прежнему стоналъ вѣтеръ и тоскливо свистѣлъ въ реяхъ. Уже забрезжилъ мутный свѣтъ зари сквозь черное небо, когда въ изступленіи она бросилась въ море и утонула. Мы приняли ея нѣжное тѣло въ свои холодныя объятія; мы обнажили ея бѣлую грудь, разметали золотистыя кудри и схоронили на днѣ океана: тамъ, въ холодной пучинѣ, лежитъ она подъ скалой, поросшей кораллами. А душа ея поднялась въ горнія страны. Ты горевалъ по ней, искалъ, стремился къ ней и немногимъ пережилъ ее. Въ набѣгѣ погибъ ты отъ удара храбраго испанца. Душа твоя понеслась надъ пѣнистымъ моремъ, а сѣдой морской духъ нормановъ, старый и вѣчный какъ міръ, сказалъ тебѣ: «Ты любилъ ее такъ сильно и свято, что новыя перерожденія не сотрутъ въ тебѣ страсть къ ней, и ты будешь искать ее и въ поискахъ находить ее въ другихъ жизняхъ, но она до тѣхъ поръ не полюбитъ тебя и не будетъ принадлежать тебѣ душой, пока ты не познаешь страданія. Ищи же ее; я далъ тебѣ признакъ ея существа, хотя ты и самъ будешь чувствовать ее. Въ слѣдующую жизнь обликъ ея останется почти неизмѣннымъ, но глаза станутъ зелеными, какъ это море; она будетъ смертной. Ищи же ее», сказалъ духъ и пронесся дальше. — «Ты нашелъ ее», шептали тихо волны, «но она тебя не любитъ и забыла давно: ты не знаешь, что значитъ страдать».